«АРСЕНЯТА» И ТУРБИНЫ (О «Динке» Осеевой и одной догадке)

Детство запоминается историями, пережитыми с героями любимых книжек.
Пройдемся вслед детству, «попробуем увязаться за бабочками».
Ты читаешь летними каникулами, зимними вечерами, на балконе, в саду, под одеялом в кровати, на гамаке, на раскаленной крыше сарайчика, в уголке дивана детской, в гостиной под роялем, в душной библиотеке. Ты читаешь Сабатини, Купера, Рида, Моруа, Коллинза, Стендаля, Дефо, Гюго, Моэма, Диккенса, Мериме, Достоевского, Толстого, Бажова одного за другим и вперемешку.
С персонажами их драм и приключений продолжаешь уже во взрослой жизни переживать свои драмы и приключения, потому что привязчив к героям и потому что по ним учился тому, «что такое хорошо и что такое плохо…».
И все же в какой-то твой особенный год – год взросления  – среди лимонниц и крапивниц, свидетелей мира реального, только одна книжка становится единственной, главной, путеводительницей, препровождающей в мир выдуманный, но для тебя существующий еще более истинно.
Такой книгой стала «Динка» Осеевой для многих в возрасте, совпадающем с возрастом главной героини, в их определяющее лето. Из первого прочтения навсегда запомнились перевернувшие представление о мире открытия: сокровенные семейные посиделки на ступеньках дачного крыльца, «секретная скамеечка» для особых разговоров с мамой, крокетная площадка, литературные вечера, существование белоглазых людей («бесцветные, словно вымоченные в воде, глаза») и начальниц гимназий, перебирающих чётки. Не все мы знали, что такое детство бывает. Не все мы постигли тогда смысл волшебно, по-заморски, звучащих слов: Афан Делейн, Сарынь на кичку, Дон Педро, Нат Пинкертон, Лихтвейс, но сам звук сохранили как в герметичном отсеке, без утечки во времени.
Повесть издана в 1959 году. Написана, быть может, чуть раньше. Рассказывает о семье интеллигентов, апологетов революционного движения, где самым страшным ругательством считаются слова «интеллигент», «барышня». Где как будто бы детям внушается атеизм и при том на всем протяжении повествования проходит тема веры, возникают упоминания храмов, церковного хора, певчих, образа икон, пламя лампадок. «…Неожиданно радовал ее то цветными огоньками на катке, то сказочным Владимирским собором, где отовсюду смотрели на Динку живые глаза святых, а на хорах трогательно и складно звучали молодые голоса». И даже неряшливая городская киевская весна сопряжена с божественной силы обновлением. Главная героиня – девочка Динка – растет на идеалах родителей, ее воспитывает не отец, а его отсутствие. Бог не мешает ребенку, ему мешает царь.
Теперь же, с высоты возраста и отдаленности детства, вчитываешься в слог, придираешься к сюжету, ищешь описки, силишься натолкнуться на перебор, натяжку, неорганичность, издержки метода соцреализма…тщетно! Повесть – совсем не детская, всевозрастная. Повесть с крепкой фабулой, с выверенным слогом, с цельным посылом, с задатками романа-воспитания, с приметами серьезной надвременной классики.
Читаешь и возникает ощущение попадания на страницы толстовской прозы: «В летней кухне царил мягкий полумрак. Перед иконой Богородицы теплилась лампадка, у стены белела неубранная постель… Волнение началось с утра. День был воскресный и почему-то напоминал праздник пасхи».
Пролистывая страницы повести, можно с трепетом в солнечном сплетении отозваться на иные звуки – названия точек на географической карте, в координатах которой рассказана Динкина история: Барбашина Поляна, Учительские дачи, Лысая гора, Струковский сад.

В осеевской прозе легко находится целый ряд слов и выражений, практически исчезнувших из употребления, сданных в утиль. Перефразируя Чуковского, вдруг осознаешь, что повесть эта – осеевская «Динка» – уже старинное произведение
Заново открываются слова-раритеты, слова – антикварные ценности, будто по недосмотру или по объективной причине смены владельцев-носителей, по всеобщему упрощению, в новом времени оброненные, утерянные, попавшие в лавку старьевщика. Находишь, перебрасываешь из ладони в ладонь, как изящно сделанную вещицу знатного ювелира, с какой не в силах расстаться. Послушайте только: глаза со светинкой называются «божий дар»; какая представленная девочка; Катя делает большие глаза; дедушка Никич снова продал свое платье; зленная какая; назола какая; темно-синий сатинет; муаровое платье; лазоревая рамка; я так делал единово; куда лезешь? не подужаешь ведь; чайное полотенце; ридикюльчик со стеклярусом; мантилька; стариковский бриль.
Валентина Александровна Осеева родилась в семье, где отец был инженером-мостостроителем, мать – гречанка Венераки – служила корректором и стенографисткой. Впрочем, на этом биографические сведения заканчиваются. Осеева не любила давать интервью, не слыла публичным человеком. Есть некие подробности, ныне выложенные в соцсетях, но как ручаться за их достоверность? Интересным же в писательской личности остается не показная тяга к вере при внешней атеистичности, нежелание вставлять в тексты фразы, восхваляющие вождя, скромное обладание (почти умолчание) Сталинской премией третьей степени.
Но самой любопытной полагаю догадку о некоем творческом приеме автора. Для начала прочувствуйте схожесть некоторых интонаций повести «Динка» с другим выдающимся русским произведением.
Осеева: «С первым снегом Киев сразу похорошел, принарядился. Чистый, стройный, отороченный белым пухом, он, как лебедь, не спеша заплывал в Динкино сердце и неожиданно радовал ее то цветными огоньками на катке…»
Булгаков: «Дом на Алексеевском спуске, дом, накрытый шапкой белого генерала,  спал давно и спал тепло. Сонная дрема ходила за шторами, колыхалась в тенях. За окнами расцветала все победоноснее студеная ночь и беззвучно плыла над землей».
Осеева: «За окнами сеялся мелкий дождь; прохожие, низко наклонив головы, спешили домой; по опустевшим вечерним улицам носился сердитый ветер, а в уютной маленькой столовой ярко горела печка. Марина любила живой огонь, и потому дверцы печки были всегда открыты, и там красными, синими и розовыми огоньками вспыхивали догорающие поленья».
Булгаков: «От бульвара, по  Владимирской  улице  чернела  и ползла толпа. Прямо по  мостовой  шло  много  людей  в  черных  пальто…А  днем успокаивались, видели, как временами по Крещатику, главной улице,  или  по Владимирской проходил полк германских гусар.  К девяти часам вечера к изразцам Саардама нельзя было притронуться. Пышут жаром разрисованные изразцы, черные часы ходят, как тридцать  лет назад: тонк-танк».
         Осеева: «Не зажигая огня, Марина присаживалась к пианино и начинала что-нибудь тихонько наигрывать по памяти. Собирались девочки, залезали с ногами на кушетку, Леня придвигал свой стул поближе к Васиному креслу».
Булгаков: «Старший Турбин, бритый,  светловолосый,  постаревший  и мрачный с 25 октября 1917 года, во френче с громадными карманами, в  синих рейтузах и мягких новых туфлях, в любимой позе – в кресле с ногами. У ног его на скамеечке Николка  с  вихром,  вытянув  ноги  почти  до  буфета,  – столовая маленькая. …И дома  будут  играть  аккомпанемент  женщины,  окрашенные светом,  потому  что  Фауст,  как  Саардамский   Плотник,   –   совершенно бессмертен».
Почти через тридцать лет после создания Булгаковым романа «Белая гвардия» Осеева пишет повесть «Динка» и поселяет Арсеньевых почти на ту же улицу, где проживают Турбины (Владимирская вытекает на Андреевский спуск). Пишет она о происшествиях, происходящих за семь лет до вступления Петлюры в брошенный союзниками Киев, предвосхищающих революционный переворот и гражданскую войну. Время с точностью до месяца и дня можно определить по упомянутому событию всероссийского масштаба: «На улицах кучками собирались люди. Студенты стояли без шапок, на ходу читали газету, окаймленную траурной рамкой. Умер Лев Николаевич Толстой…» .
То есть, в ноябре 1910 года Арсеньевы переезжают в новую киевскую квартиру. «На ее счастье, Лёне наконец повезло, и он нашел на Владимирской улице чистенькую, уютную и недорогую квартирку. Владимирская улица с непрерывно позванивающим трамваем, спускающимся с горы, ей очень понравилась. В этой квартире было пять маленьких, уютных комнатушек с белыми, только что оштукатуренными стенами».
       Конечно, Валентина Александровна не помещает своих «арсенят» прямо-таки в дом № 13, но описание внутреннего устройства здания на Владимирской так схоже со знакомым нам домом Андреевского (Алексеевского) спуска: «Входная дверь была не заперта, внутренняя лестница вела на второй этаж, дверь в коридор тоже оказалась открытой
        У Турбиных квартира также во втором этаже и всего на две комнаты больше.      (Булгаковеды считают, что именно на перекрестке улиц Владимирской и Бибиковский Михаил Афанасьевич познакомился с первой женой Татьяной Лаппа).
Возможно, эти неяркие совпадения в двух произведениях покажутся случайными. И если по-мандельштамовски «мыслить опущенными звеньями», возможно откроется используемый прием намеренного удержания. Представляется, что советская действительность для Осеевой пронизана ностальгией по миру «за кремовыми шторами», где семья была вместе, где патриархальность высмеивалась, а оказалась столпом, после разрушения которого рухнул и сам дом. Говоря словами Динки, «все стали отдельные». И те старые революционеры с «невытравленным следом интеллигентской самоотречённости» (Л.Гинзбург),одержимые обновлением, с годами осознали, что переворот привел только к еще большей несправедливости. Они жаждали красоты, превосходящей прежде созданную, а обрели упрощение, искажение, подражание, обман, подмену. Как было сказано, гипертрофия политики, буквально заслонила в глазах интеллигенции того времени саму жизнь.
Конечно, так или не так, пришла ли Осеева к переосмыслению и намеренно ли использовала в малой форме прием удержания, мы можем только гадать. И утвердительно нам никто не ответит. Валентина Александровна умерла в год выхода продолжения повести – «Динка прощается с детством». И завет ее – антилозунг советскому пионеру – вторит булгаковскому: «Славьте очаг».
А мы теперь ищем истину и подтверждения своим догадкам. И поиски эти похожи на упрощенную версию игры в «холодно-горячо». Они несхожи с той сложносочиненной игрой-жизнью, где шли домашние литературные вечера, где играли в крокет, смотрели друг на друга глазами со светинкой «божий дар», вот на такую, к примеру: «Есть такая игра в музыкальные поиски. Один из играющих осторожно входит в комнату и под звуки рояля ищет спрятанную вещь. Движения его то замедленны, то порывисты и неловки. Они вызывают веселые улыбки у присутствующих. «Слушай музыку!» — кричат в этих случаях маленьким детям. Когда играющий приближается к спрятанной вещи, музыка звучит громче; когда он отдаляется, музыка затихает. И чем дальше, отходит играющий от этой вещи, тем все тише и тише звучит музыка. Но вот он снова приближается к цели, и музыка ускоряет темп; он протягивает руку, и поиски завершаются победными аккордами…»

 

Поделиться:

Share on facebook
Share on vk
Share on odnoklassniki
Share on twitter
Share on whatsapp
Share on telegram